![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
Лишние люди
Давным-давно – давным-давным давно – много натерпелась я от лишних людей, которые всё скитались по страницам школьных учебников: бунтующие, сконфуженные, надоевшие окружению своим вечным, вопросительно-несчастным ликом. И всё-то им было не так, и всё не то, и места не находилось – приткнуться уж навечно, умиротворённому, успокоенному:
упокоенному.
И столько авторов и детей разбирались с ними, ища причины, выходы, догадываясь – тянули билеты из разложенных веером на экзаменационном столе.
И уходили, отбарабанив, за дверь, где ждала жизнь, которая была впору – которой впору были и кстати – а лишние люди оставались ждать новых поколений исследователей и диагностов.
...Словно бы мир разделён на ареалы, на театрики, с центральными героями, окружёнными декором действия, подверженными заданному сценарию с непременным хеппи-ендом, исключающим смерть, которая, строго, удел тех самых лишних, игнорирующих сценарий, двигающихся хаотично с лёгкой руки неведомого Броуна, что выкидывает, как кости, ежедневные их траектории –
с утра.
Лишний человек – всюду гость незваный, выносимый, разве, с тайным нетерпением, с взглядом украдкой на часы, а если и привечен, то на короткое время впечатления, пока присутствие его непривычно, то есть – не исчерпало восторг узнавания, приятное возбуждение и приимство. Лишние знают. Оттого и живёт в них стылое отчаяние собственной сиюминутности, и наготове униженная мольба «погоди!», в которой ни за что не сознаться в последней из имеющегося гордыне.
Они не герои – а если и герои, то лишь своей иллюзорной – виртуальной: сказали бы сейчас – жизни. Быть может, эта тайная и, по всему, порочная страсть к иллюзиям и есть то, что поставило их вне простой незатейливости, где нет места подвигу заблуждений и схиме принципов, делающих жизнь дистиллированно чистой, высокомерно-последовательной, не приемлющей копмромиссов, которые, скорее всего, и составляют суть бытия. Короткие вылазки в альтернативное существование, искушающее видимой доступностью близости, любви и тепла, заканчиваются потрясением основ и даже инициируют постыдный вопрос «за что?», обращённый к тем, кто, не виноват ни сном, ни духом, сделался причиной привычного исхода.
Не привычного. Никогда не станет привычен этот исход – на Кавказ ли, в Саратов – сколько б ни повторялся, какой бы опыт ни гнал по серпантину отступления из и от, какой-бы смысл – иронический и здравый – ни диктовал необходимость встать и идти, потому что другого не остаётся, если чувство оскорблено, а душа болит и болит, не понимая своей вины. Она виновна по умолчанию инакости, бездомности, но главное – детского ожидания чуда, не умалённого временем и опытом столкновений, которое и ставит их вне возможности сделаться героем сценария успеха и побед – чуда не возможного, о чём известно всем по негласной договорённости распределённых ролей.
Лишние люди неуспешны априори.
А впрочем.
Если принять за «дано» другую систему успеха, другие реакции, следующие за событиями, если счесть за события факты, не имеющие материальной ценности намеченных и взятых рубежей, если согласиться, что жизнь состоит не из взлётов и падений, а – вся! – и есть существование в разреженных высотах духа, когда мозг, лишённый привычного кислорода низин, работает в форс-режиме, а чувства обнажены, как на исповеди перед смертью,
если принять жизнь за исповедь, не стихающую ни на минуту, звучит ли голос внутри или снаружи, то совершается нечто, превращающее страдальца в лишнего человека, в фанатика –
или поэта.
И успехом становится не видимый ряд доказательств, который отойдёт и истлеет, но тот обжигающий слепок души, те, не нужные в обыденности, рефлексии, нефункциональность – осуждаемая и подвергнутая разумной критике современников – юродство – смотреть и креститься, что пронесло! – которые и есть закваска, будоражащая сытый мир, развивающийся по осторожным своим законам. Лишние – необходимое условие бытия, благоденствия: фон, мятущийся и раздражающий присутствием, без которых остальное сделалось бы невнятным, неопределённым, и, страшно сказать, лишённым самостоятельной ценности.
Итак, они нужны. Но каково им, суетливым в попытке пригодиться и доказать, нелепым в изъявлении чувств, смущающих нецивилизованным перебором в обнажённой искренности, чья степень неприлична, потому что взывает к ответу, который не всякому по плечу? Каково беднягам, цепляющимся за жизнь, которая стряхивает их щелчком, чтобы течь и течь в проторенном для других русле? Каково вставать с колен, куда усадили опрометчивые, не подозревающие подвох? Жить дальше – каково, испытав вожделенное ощущение истомы – и её приговор, не ими назначенный, произнесённый? Решительно, не найти мне ответ - разве что, принять непреложным сам факт существования лишних людей:
как причуду развития человеческого рода – его утешение и упрёк.
Осознать себя лишним – величайшее потрясение, которым может осложниться жизнь: потрясение Маугли. Осознать себя вне социума означает остаться без защиты правилом, традицией и законом. Законы не писаны для лишних – или те проницают их, оставляя на частоколе ошмётки собственной плоти. Так и живут, удерживая парадоксальное, неверное равновесие: каждый день – экзамен, каждый шаг – боль, каждое чувство – риск. Но лишние делают шаг, не заботясь, презрев опасение логик и память прошлых умираний, и роскошная глупость их наивного, потерявшегося в детстве естества, умиротворяет других, пожимающих плечами в снисходительном и мудром сожаленьи.
упокоенному.
И столько авторов и детей разбирались с ними, ища причины, выходы, догадываясь – тянули билеты из разложенных веером на экзаменационном столе.
И уходили, отбарабанив, за дверь, где ждала жизнь, которая была впору – которой впору были и кстати – а лишние люди оставались ждать новых поколений исследователей и диагностов.
...Словно бы мир разделён на ареалы, на театрики, с центральными героями, окружёнными декором действия, подверженными заданному сценарию с непременным хеппи-ендом, исключающим смерть, которая, строго, удел тех самых лишних, игнорирующих сценарий, двигающихся хаотично с лёгкой руки неведомого Броуна, что выкидывает, как кости, ежедневные их траектории –
с утра.
Лишний человек – всюду гость незваный, выносимый, разве, с тайным нетерпением, с взглядом украдкой на часы, а если и привечен, то на короткое время впечатления, пока присутствие его непривычно, то есть – не исчерпало восторг узнавания, приятное возбуждение и приимство. Лишние знают. Оттого и живёт в них стылое отчаяние собственной сиюминутности, и наготове униженная мольба «погоди!», в которой ни за что не сознаться в последней из имеющегося гордыне.
Они не герои – а если и герои, то лишь своей иллюзорной – виртуальной: сказали бы сейчас – жизни. Быть может, эта тайная и, по всему, порочная страсть к иллюзиям и есть то, что поставило их вне простой незатейливости, где нет места подвигу заблуждений и схиме принципов, делающих жизнь дистиллированно чистой, высокомерно-последовательной, не приемлющей копмромиссов, которые, скорее всего, и составляют суть бытия. Короткие вылазки в альтернативное существование, искушающее видимой доступностью близости, любви и тепла, заканчиваются потрясением основ и даже инициируют постыдный вопрос «за что?», обращённый к тем, кто, не виноват ни сном, ни духом, сделался причиной привычного исхода.
Не привычного. Никогда не станет привычен этот исход – на Кавказ ли, в Саратов – сколько б ни повторялся, какой бы опыт ни гнал по серпантину отступления из и от, какой-бы смысл – иронический и здравый – ни диктовал необходимость встать и идти, потому что другого не остаётся, если чувство оскорблено, а душа болит и болит, не понимая своей вины. Она виновна по умолчанию инакости, бездомности, но главное – детского ожидания чуда, не умалённого временем и опытом столкновений, которое и ставит их вне возможности сделаться героем сценария успеха и побед – чуда не возможного, о чём известно всем по негласной договорённости распределённых ролей.
Лишние люди неуспешны априори.
А впрочем.
Если принять за «дано» другую систему успеха, другие реакции, следующие за событиями, если счесть за события факты, не имеющие материальной ценности намеченных и взятых рубежей, если согласиться, что жизнь состоит не из взлётов и падений, а – вся! – и есть существование в разреженных высотах духа, когда мозг, лишённый привычного кислорода низин, работает в форс-режиме, а чувства обнажены, как на исповеди перед смертью,
если принять жизнь за исповедь, не стихающую ни на минуту, звучит ли голос внутри или снаружи, то совершается нечто, превращающее страдальца в лишнего человека, в фанатика –
или поэта.
И успехом становится не видимый ряд доказательств, который отойдёт и истлеет, но тот обжигающий слепок души, те, не нужные в обыденности, рефлексии, нефункциональность – осуждаемая и подвергнутая разумной критике современников – юродство – смотреть и креститься, что пронесло! – которые и есть закваска, будоражащая сытый мир, развивающийся по осторожным своим законам. Лишние – необходимое условие бытия, благоденствия: фон, мятущийся и раздражающий присутствием, без которых остальное сделалось бы невнятным, неопределённым, и, страшно сказать, лишённым самостоятельной ценности.
Итак, они нужны. Но каково им, суетливым в попытке пригодиться и доказать, нелепым в изъявлении чувств, смущающих нецивилизованным перебором в обнажённой искренности, чья степень неприлична, потому что взывает к ответу, который не всякому по плечу? Каково беднягам, цепляющимся за жизнь, которая стряхивает их щелчком, чтобы течь и течь в проторенном для других русле? Каково вставать с колен, куда усадили опрометчивые, не подозревающие подвох? Жить дальше – каково, испытав вожделенное ощущение истомы – и её приговор, не ими назначенный, произнесённый? Решительно, не найти мне ответ - разве что, принять непреложным сам факт существования лишних людей:
как причуду развития человеческого рода – его утешение и упрёк.
Осознать себя лишним – величайшее потрясение, которым может осложниться жизнь: потрясение Маугли. Осознать себя вне социума означает остаться без защиты правилом, традицией и законом. Законы не писаны для лишних – или те проницают их, оставляя на частоколе ошмётки собственной плоти. Так и живут, удерживая парадоксальное, неверное равновесие: каждый день – экзамен, каждый шаг – боль, каждое чувство – риск. Но лишние делают шаг, не заботясь, презрев опасение логик и память прошлых умираний, и роскошная глупость их наивного, потерявшегося в детстве естества, умиротворяет других, пожимающих плечами в снисходительном и мудром сожаленьи.
